The Internal Arts Research Institute
iari
calendar
shedule
library
gaillery
.

Л.А.  КИРШНЕР


ПРОЖИТОЕ, ПЕРЕЖИТОЕ
(автобиография)

2004 г
Веселые годы,
счастливые дни -
как вешние воды
промчались они!
/из старинного романса/

И Родина щедро поила меня березовым соком
/из современной песни/


Когда жизнь вступает в заключительный этап, невольно хочется подвести некоторые итоги. Но в то же время что-то мешает - то ли сомнение в целесообразности подобной затеи, то ли просто лень по принципу   morgen, morgen, nur nicht heite.
В конце концов, два обстоятельства подтолкнули меня на принятие положительного решения. Во-первых, усиленный нажим многих из мо¬их 3778 учеников (итог скрупулезного подсчета по годам за 33 го¬да учительской работы). Во-вторых, девятый десяток жизни застав¬ляет volens-nolens поторопиться. Итак...


ГЛАВА I

НА ЗАРЕ ТУМАННОЙ ЮНОСТИ

Мои первые жизненные впечатления относятся к двух-трехлетнему возрасту. Отчетливо помню себя в 2 года сидящим в кроватке и сни¬мающим с ручонок легко сползающие пласты кожи. Как выяснилось позднее, в то время я болел скарлатиной.
В три года я, проснувшись, сполз с кроватки и зашлепал к только что протопленной печке, где на верёвочке грелись мои чулочки и штанишки. Потянулся к оным и основательно приложился (не скажу каким местом) к раскаленной печной дверце.
Где-то в 5-6 лет я пережил тщетные усилия родной бабушки (по матери) Зинаиды Константиновны приобщить меня к православию. Глубоко религиозная бабка повадилась водить меня в церковь и заставлять учить "Отче наш" и другие молитвы. Сперва я просто оставался равнодушным к этим попыткам, но затем ухитрился извлекать для себя пользу из бабушкиного рвения.
- Бабушка! - радостно восклицал я. - А я поверил в бога.
- Какое счастье! - делилась она с подругами. - Внук, наконец, уверо¬вал.
И тут же осыпала меня лакомствами. Насытившись, я заявлял: "А я, бабушка, больше не верю". И упомянутая процедура повторялась не один раз.
Вообще говоря, я был довольно резвым ребенком. Однажды мама попросила зашедшего в гости знакомого погулять со мной. Мы шли по набережной Мойки. Знакомый щегольски играл собственной трос¬точкой. Я попросил подержать сей предмет и, получив, тут же швыр¬нул его в Мойку.
Кстати, жили мы на Мойке 84 в роскошной квартире, ранее принад¬лежавшей знаменитой Анастасии Вяльцевой. После смерти певицы в 1913 году квартиру купил мой дед. В сборнике "Весь Петербург", 1814 г. о нем сообщалось: Киршнер Лев Осипович, купец, директор бельгийского электрического общества "Лахта".
Квартира была в два этажа, соединенных внутренней лестницей. Нижний этаж состоял из 7 комнат, в том числе зал площадью 60 м2, гостиная - 42 м2, антресольная комната для прислуги. Верхний этаж - еще одна большая комната с глубоким альковом - спальней.
Естественно, что при подобных "излишествах" с детских лет у ме¬ня была отдельная комната. Позднее, в порядке уплотнения сперва отобрали пустовавший зал и превратили его в трехкомнатную кварти¬ру, затем изъяли верхний этаж и соорудили там двухкомнатную квар¬тиру. Остальное осталось в нашем распоряжении до войны.
Впрочем, после революции в жизни семьи произошли существенные изменения. Дед Лев Осипович, бабушка Виолетта, их дети - Альберт (Атя), Раймонда (Рика), Мадлен, внук Раймонд (Кука) оказались за границей. Сперва в Финляндии при её отделении, затем в Германии и Франции. Мой отец Андрей Львович Киршнер в конце первой ми¬ровой войны был мобилизован и остался на Родине.
В двадцатые - начале тридцатых годов с заграничными родственни¬ками поддерживалась эпистолярная связь, но позднее (в связи с из¬вестными событиями в стране) всякое общение прервалось.
Кстати, подробности о национальных корнях моих родичей я узнал только в 1967 г., когда побывал в гостях у тети Рики в Италии. По отцовской линии: дед - немец, бабка - полу англичанка, полу итальянка, да еще с примесью французской крови. По материнской линии: дед Спасский Николай - русский, религиозная бабка - цыганка. Вот такой конгломерат.
В браке с Варварой Николаевной Спасской я и родился 29 апреля 1922 года. Вскоре отец развелся с матерью. Мама переживала распад семьи так остро, что даже в приступе отчаяния откусила фалангу сво¬его мизинца. Острота маминой реакции усугублялась еще тем, что отец тут же женился на её сестре Татьяне Николаевне Спасской. В этом браке и родилась 29 апреля 1929 года моя сестра Таня.
Несмотря на развод, мои родители решили не разъезжаться и продолжа¬ли по-прежнему проживать на Мойке. Причина столь, на первый взгляд, странного решения - желание создать для меня видимость единой семьи. Данная цель, думается, была достигнута. Во всяком случае, в детские годы я семейного разлада особенно не замечал и не переживал.
Жили обе семьи (мать позднее вышла замуж за актера Александра Ни¬колаевича Виолинова) достаточно скромно. Помню карточную систему, пузырящийся суп из конины, экономию каждого кусочка масла. Запом¬нился, например, такой эпизод. Поскольку из-за дороговизны дров топить огромный дореволюционный камин стало невозможно, пригласи¬ли печника сложить небольшую печку. После работы перед мастером поставили маленькую водки, хлеб и по неосторожности блюдце с маслом. Вскоре на кухню прибежал отец и с отчаянием в голосе воскли¬кнул: "Он жрет масло ломтями!"
Впрочем, в то же время в антресольной комнате у нас проживали две домработницы (в каждой семье своя). Однажды случился конфуз. Отцов¬скую домработницу пригласили на какое-то в то время модное собрание, но тетя её не отпустила, так как собиралась в тот вечер с отцом в те¬атр. Реакция, опять же типичная для того времени, последовала мгно¬венно: "Вечерка" опубликовала статью о барских замашках супруги ин¬женера Киршнера. Событие вскоре забылось, но интересно, как оценили это происшествие парижские родственники: "Раз у них есть прислуга, то они явно не бед¬ствуют".
Между тем перед войной жизнь в стране и у нас дома явно наладилась. Исчезли карточки, магазины наполнились относительно дешевыми и раз¬нообразными продуктами. Должность и заработок отца (доцент, преподаватель Академии водного транспорта) и матери (ассистент кинорежиссера Ф.Эрмлера на "Ленфильме") допускали возможность позволять себе даже некоторые излишества. Как это отразилось на мне, расскажу нес¬колько позже.
В школу меня определили немецкую с преподаванием исключительно на немецком языке. Располагалась она рядом с домом по адресу Мойка 90. Единственное воспоминание о первом классе: сидел на "Камчатке" (пос¬ледней парте) и абсолютно не реагировал на происходящее в классе. Я мог позволить себе подобную "роскошь", так как в дошкольных заняти¬ях с бонной получил достаточный для первого класса запас знаний. Что я делал во втором классе - убей бог, не помню, но у меня сохрани¬лась врученная мне в конце учебного года записная книжица с надписью: "Отличнику учебы Леве Киршнеру". В немецкой школе я проучился четыре года, затем это учебное заведе¬ние разогнали и я перешел в обычную русскую школу.
Наклонности мои в учебе, а шире и в жизни всегда раздваивались и опре¬делялись сочетанием гуманитарного и аналитического склада ума. Последнее выражалось в любви к математике, увлечении шахматами, склонности к организованности, четкому и логичному мышлению. Гуманитарная направленность достаточно разнообразна. Налицо успе¬хи в рисовании. В 1934 году в Ленинграде проводился так называемый "конкурс юных дарований". На районной стадии конкурса я получил пер¬вую премию, на городском - вторую. При Академии художеств была соз¬дала вечерняя школа для оных дарований, куда я и был направлен. Прав¬да, довольно быстро мне надоела эта дополнительная нагрузка и я сию школу покинул.
В обычной школе я увлекся драмкружком, играл в "Женитьбе" Гоголя ключевую роль Подколесина. На городском смотре наш кружок занял вто¬рое место и демонстрировал "Женитьбу" на сцене театра в известном до¬ме Юсупова.
В 6-7 классах я заделался киноактером. По протекции мамы я снимался на "Ленфильме" в двух картинах: "На луну с пересадкой" и "Леночка и виноград" с Я. Жеймо и Б. Чирковым. Моя киноэпопея едва не закончилась для меня катастрофой: я чуть не остался на второй год в 7-м классе. Киноэкспедиция в Ялте затянулась, я опоздал к началу учебного года на два месяца, затем отрывали от учебы павильонные съемки и я, за¬пустив учебные дела, решил махнуть руной на школу и отдохнуть до кон¬ца учебного года. Спасибо отцу, который решительно пресек мое раз¬гильдяйство и заставил пусть не блестяще, но благополучно перейти в восьмой класс. Положительным результатом моего актерского амплуа ста¬ли заработанные мною деньги, на которые мне приобрели первый в моей жизни костюм.
Годы моего детства и юношества неразрывно связаны с увлечением военным делом. Сперва это были полчища оловянных солдатиков, на которых я тратил все свои карманные деньги. Мелом на полу я изображал карту того или иного театра военных действий Первой мировой войны и при помощи книг и солдатиков разыгрывал происходившие когда-то сра¬жения. Для достоверности требовалась соответствующая литература, и я стал тратить деньги, предназначенные для школьных завтраков, на покупки в магазине военной книги.
до сих пор вспоминаю с чувством стыда. Папа, всячески стремясь пополнить мое образование, направил меня на курсы английского языка. Причем плату за обучение передавал через меня. В недобрый час мне пришло в голову, что эти деньги я могу использовать более рационально. Я прекратил посещение курсов, а получав очередную плату за обуче¬ние, бросался в любимый магазин. Потратил я немного, ибо совесть у меня все-таки была и чувствовал я себя прескверно. Вскоре выход был найден. Дома я рассказал, что... нашел деньги на улице и вношу их на домашние хозяйственные нужды. Не знаю, поверили ли мне, но позорная история на этом закончилась.
Другой раз мы с папой вместе зашли в магазин военной книги, и я стал просить, чтобы отец купил мне какую-то книгу. Папа полистал её и сказал:
- Но ты же в ней ничего не поймешь. Вот, например, что такое "7 бав. к .д."?
Но когда я мгновенно расшифровал: "Седьмая баварская кавалерийская дивизия", папа тут же выполнил мою просьбу.
Боевое крещение в буквальном смысле этих слов я получил в 12 лет. Вдвоем с одним приятелем мы отправились в гости к другому приятелю. Хозяин куда-то вышел из комнаты, а пришедший со мной указал на висев¬шую на стене мелкокалиберную винтовку и с улыбкой сказал: "Сейчас я те¬бя убью". Сняв ружье, он прицелился в меня. Ствол находился примерно в двух метрах от моей головы. Чувство неприятное, и я попросил его не шутить. В ответ он засмеялся и нажал спусковой крючок. Ослепи¬тельное пламя вспыхнуло перед моими глазами. Я ничего не почувство¬вал, но упал и увидел как потоком хлещет моя кровь. Парень взвыл, бросил винтовку и заревел белугой. Прибежали взрослые, вызвали ско¬рую помощь, мне забинтовали голову и отвезли в больницу. Сознания я не терял. Как оказалось, пуля вошла в голову у основания носа, пролетела за глазом и вылетела в двух миллиметрах от виска. Я пролежал в больнице неделю. Меня даже никак не лечили. Приводи¬ли только экскурсии медиков для показа. В то время в больнице на¬ходилось два феномена: я и какой-то забулдыга, который по пьянке выпал из окна с пятого этажа и, попав в глубокий сугроб, не получил ни одной царапины. Он лежал в палате и орал песни.
Через неделю я выписался и вскоре пошел в школу. Врачи говорили родителям, что они получают сына с того света, ибо из 10.000 анало¬гичных выстрелов подобный мог произойти не более одного раза.
Но, пожалуй, наиболее важным проявлением моих гуманитарных нак¬лонностей стала не просто любовь к литературе, а тяга к занятию писательским ремеслом. Писать я начал с семи лет. Одним из первых моих опусов стал незаконченный роман "За власть Советов", в коем некий мистер Браун отправляется в Африку устраивать революции. Па¬мятуя о Сахаре, я озаботил своего героя стремлением запастись в до¬рогу питьевой водой. Далее последовала уже законченная повесть (около двухсот тетрад¬ных страниц) о средневековой Венеции, точнее засекреченных зеркаль¬щиках острова Мурано. Когда через 40 лет я побывал в Венеции, то с интересом обнаруживал воочию описанные мной исторические места. 0 том же, что повесть моя в значительной степени была плагиатом, я умолчу.
Примерно в десять я начал писать историю мировой войны. В первона¬чальной редакции у меня на передовой гарцевал на коне император Виль¬гельм II и вообще истинный ход событий был подкреплен моей безудерж¬ной фантазией. Но в последующие годы новые редакции, обогащенные моими возраста¬ющими познаниями, носили уже более реалистический характер.
В 9-м классе, перед второй мировой войной, я переключился на описа¬ние будущей войны, в частности, на ожидаемое нападение Гитлера на СССР. Писал до конца школы, используя доступную мне библиографию. Заполнил 20 тетрадей, начертил десятки карт и схем. Когда война разразилась, а я был на фронте, родители обнаружили в моем творении поразительное сходство с планом "Барбаросса" и в ис¬пуге сожгли мой труд. Дело, конечно, не в моей гениальной прозорли¬вости, а в том, что я использовал известную перед войной книгу О. Ген¬ри "Гитлер против СССР". Любопытно, что уже после войны я в какой-то газете прочел описание буквально аналогичного случая, основанного на использовании той же книги 0.Генри.
Пуля, прошившая меня, не только не отвратила меня от военной стези, но, наоборот, в каком-то смысле укрепила мой жизненный выбор. В 1937 году в Москве и Ленинграде были созданы военизированные мужские спец¬школы в составе 9-10 классов с целью подготовки пополнения для воен¬ных училищ. Я и мой друг Миша Чистяков, увы, погибший в начале войны, с ра¬достью поступили в 9-ю артиллерийскую спецшколу.
Надо признать, что до этого учился я, в общем, средне и неровно. В 5-м классе был отличником,  в 7-м, как уже говорил, чуть не остался на второй год. В спецшколе все изменилось. В 9 и 10 классах я был отличником и закончил учебу первым учеником школы с "золотым аттес¬татом", заменявшем в то время золотую медаль.
Правда, было одно исключение. В третьей четверти 9-го класса моя успеваемость скакнула вниз. Связано это с тяжелым событием - арес¬том отца. Построенная по проекту папы пристань в Мурманске "поехала". Арест и обвинение последовали немедленно. Семья была в шоке. К счастью, хотя это был печально знаменитый 37-й год, расследова¬ние велось добросовестно и выяснилось, что отец ни в чем не виноват, так как ему были предоставлены неверные сведения о состоянии грунта. Папу освободили.
Если уж рассказывать о всех моих увлечениях, то придется упомянуть еще об одном - девочки. Нежные чувства появились у меня довольно рано. Первый раз я "влюбился" во втором классе, причем сразу в 10 девочек, от одноклассницы до десятиклассницы. Имен, естественно, не помню. Но уже в четвертом классе, когда мно¬гообразие сменилось единообразием, объект запомнился. Это была одноклассница, некая Нонна Соловьева. Представляю даже сейчас её об¬лик. Серьезное увлечение началось в 7-8 классах. Это была уже будущая супруга - Валя Васильева. Вот здесь в связи с возросшим благо¬состоянием семьи, а следовательно, и моими материальными возможнос¬тями, проявились мои купеческие замашки (неужели сработали дедовс¬кие гены?).
Поскольку я был мальчик, в общем, застенчивый, то стеснялся приг¬лашать свою пассию в театр самостоятельно и делал это коллегиаль¬но с помощью приятеля, который не только шел в театр за мой счет, но еще прихватывал свою подругу. Однако, мой главный выпендреж еще впереди. Обычно я покупал ложу в Александринку на шесть мест и, чтобы создать уют, два билета просто выбрасывал.
Не так уж трудно вообразить, что при подобных задатках я вскоре после окончания школы в неполных 18 лет стал потенциальным отцом.
Мой первенец  Андрей  родился 19 мая 1940 года. Во всяком случае, для оформления по этому поводу брака мне пришлось получать разрешение местных органов власти.
Между тем впереди меня ожидали серьезные передряги. Мы, выпускники спецшколы, подали заявления в различные артучилища, я - в 3-е ЛАУ (Ле¬нинградское артиллерийское училище). И все были приняты, кроме... меня. Отказ объяснялся просто - наличие заграничных родственников. Это был крах. Рушились все мои мечтания. Что делать? Надо продол¬жать образование. Но куда поступать? Выбор раздваивался: математика или история. После определенных колебаний я поступил на истфак ЛГУ, используя, как обладатель "золотого
Учеба шла успешно. Первая сессия сдана на отлично, но кошки скребли душу. Военная карьера не забывалась. И тут произошло чудо. Папа, будучи в Москве в командировке, напра¬вился в Наркомат обороны, прорвался к начальству и совершил, казалось, невозможное. Сославшись на широко известные в то время слова Жданова - "сын за отца не отвечает", он получил письменное предписание началь¬нику 3-го ЛАУ принять меня в свое училище.
Свершилось! Осенью 1940 г. я стал курсантом артучилища. В преддверии приближающейся войны, да еще после позора финской кампании, дис¬циплина в училище была жесточайшая. Любые нарушения карались беспо¬щадно. Дело доходило до самоубийства отдельных курсантов. На удивление, я, доморощенный в тепличных условиях, переносил все тяготы военной службы очень легко. Сказывались моя организованность, дисциплинированность, склонность к порядку. Успехи в учебе стали привычными. В приказах начальника училища получал благодарности.
Наступило лето 1941 года. Все училища выехали в Лужские лагеря. На 22 июня было назначено торжественное открытие лагерного сбора. На плацу замерли строгие курсантские каре. Начало церемонии в 12.00. Но указанное время прошло. Никаких сообщений, приказов. И вдруг ко¬манда: бегом в лагерное расположение, рубить елки, маскировать палат¬ки. Война…
Срочно все училища вернули в город. Занятия шли по укороченной и ус¬коренной программе. Через месяц - присвоение звания "лейтенант" и на фронт.


ГЛАВА II

НА ФРОНТОВЫХ ДОРОГАХ

Вечером погрузка новоиспеченных офицеров всех ленинградских военных училищ в поезд - в Москву за назначением. Ночью внезапно в открытом поле поезд останавливается. Сперва при¬льнули к окнам, затем высыпали наружу. Феерическая картина. Шум сотен моторов над головой. Вдали мечу¬щийся лес прожекторных лучей. Барабанная дробь зенитного огня. И заполняющее горизонт зарево над Москвой. Впечатление такое, что от города ничего не осталось. Оказывается, 21 июля мы стали свидетелями первого из 122 фашистс¬ких воздушных налетов на столицу. На рассвете, когда все затихло, прибыли в Москву. Бросились смотреть результаты бомбежки. И - ниче¬го. Никаких руин не видно. Улицы заполнены народом. В конце концов, обнаружили два поврежденных здания. От сердца отлегло: Москва сто¬ит непоколебимо.
В тот же день всех прибывших офицеров распределили по фронтам. Недоучившимся (неполных девять месяцев училища вместо трех лет) 19-летним командиром взвода направили меня в артполк вновь формиру¬емой 276 стрелковой дивизии в районе Обояни.
Во взводе 30-40-летние черниговцы с украинской "мовой" не только пороха не нюхали, но в большинстве своём никогда винтовку в руках не дер¬жали. Более того, топовзвод, который я возглавил, должен был зани¬маться топографической привязкой своих батарей на местности, а в случае необходимости и засечкой целей с определением их координат. Естественно, подобная работа требовала достаточно высоких матема¬тических знаний. Поэтому я не удивился, когда начальник штаба полка сказал мне: "Ну, лейтенант, тебе повезло. Мы подобрали в твой взвод одних учителей математики". Однако, как же я был ошарашен, выяснив в беседе с "учителями", что они не только не знали дифференциально-интегрального исчисления, но и слабо представляли понятие "логарифм". Мне, самостоятельно овладевшему, правда, с помощью папы, еще до училища высшей математикой, подобная ситуация в учительской (!) сре¬де представлялась нонсенсом. Но единственный оказавшийся во взво¬де настоящий математик объяснил мне в чем дело: все эти учителя ра¬ботали только с начальными классами.
К счастью, фронтовая обстановка 1941 года не потребовала ни от меня, ни от моего взвода топографической учености, а в стрелковой цепи ни теодолита, ни кипрегеля, ни мензулы мне не потребовалось. Формирование и обучение нашей дивизии продолжалось недолго. В эше¬лоны - и защищать Крым. Перекоп и Чонгар - два сухопутных пути на полуостров, 276 с.д. встала на Чонгаре. Срочно окапывались, поджидая подхода немцев.
Помню первую бомбежку. Я в глубоком окопе, немецкие самолеты высоко в небе, еле заметны. Свист падающих бомб. Кажется, что они летят прямо на твою макушку. Панический ужас. Разрывы. Выглядываю с опаской из окопа. Бомбы упали примерно в полукилометре от нас.
Противник через Чонгар не прорвался, но Перекоп пал. Началось пос¬пешное отступление. Немецкая аккуратность, все по расписанию. Днем гонят нас, ночью отдыхают, а мы пытаемся контратаковать. Как? За первые несколько месяцев войны я на фронте не видел ни одного на¬шего танка и самолета. У бойцов мосинские винтовки образца 1891 г. и бутылки с горючей жидкостью. На полк один автомат на шее у адъю¬танта командира полка. Совсем немного артиллерии. Вот она-то только и сдерживала врага.
Беспорядочная эвакуация из Крыма на Кавказ. Причем дважды. Первый раз в ноябре 1941 г., затем зимой новая высадка в Крыму. В мае 1942 г. повторное бегство. Вот о нем и хочется рассказать.
Прижали нас вокруг Керчи к Керченскому проливу. Последнее НП на исторической горе Митридат. Как на ладони приближающиеся в поход¬ном порядке немецкие колонны. Даже не развертываются. У причалов творится невообразимое. Специальные отряды с величайшими усилиями сдерживают людей, рвущихся к редким судам. Поскольку я рядом с командиром полка подполковником Беловым (фамилия эта еще встретится), то ока¬зываюсь с ним на причале. Приближается очередное судно. Все, спасся. И тут оглядываюсь и вижу за цепочкой охраны бледные лица моих бой¬цов, с которыми делил хлеб и воду. Что-то оборвалось во мне и я, не думая о последствиях, шагнул к ним. Судно ушло без меня.
На песчаном берегу несколько бойцов и офицеров нашего полка сгруп¬пировались вокруг полкового комиссара Кириллова. Что делать? Судов больше нет и вряд ли будут. Решили сооружать плот. Всю ночь труди¬лись. Использовали весь возможный так называемый подручный материал: бочки, доски, надутые камеры. На рассвете погрузились и в путь.
Незабываемая картина и сегодня, как живая, стоит перед глазами. Ослепительное солнце, водная гладь. Кавказский берег - еле заметная полоска на горизонте. Расстояние - четыре километра. И по всему проливу бесчисленные точки: лодки, плоты, головы в одиночку плывущих лю¬дей. А над головами на бреющем полете десятки "мессеров" поливают сверху всех свинцом. Ужас еще заключается в том, что в Керченском проливе сильнейшее течение от кавказского берега к крымскому. За час беспрерывной гребли мы продвигались на несколько сотен метров, за пять минут вынужденной передышки нас относило на то же расстоя¬ние обратно. Мы никогда бы не переправились, но неожиданно появились наши военно-морские катера и стали спасать людей. Так я оказался на косе Чушка на кавказском берегу.
Остатки нашей дивизии (теперь 156 с.д.) переформировывались и попол¬нялись на Кубани в станице Тбилисской. Примерно к этому времени отно¬сились мои первые награды: почетная грамота от автономного правитель¬ства Крыма и присвоение звания "старший лейтенант".
В Тбилисской произошла моя последняя встреча с папой. Он вместе с женой и дочерью эвакуировался из блокадного Ленинграда на Кавказ. Мы сумели связаться друг с другом, он приехал и пробыл со мной нес¬колько дней. Никогда не прощу себе: успокаивая папу, я имел глупость заверять его, что немцы никогда на Кавказ не прорвутся.
На самом деле, немцы уже подходили к Дону, вновь пал Ростов и нашу дивизию в августе 1942 г. срочно перебросили на Дон, растянув её фронт на 50 километров, то есть примерно по сто человек на километр. И тем не менее, отбив все атаки противника, дивизия свой фронт удержала. Однако немцы форсировали Дон левее и правее дивизии, и нам вновь пришлось поспешно отступать. На этот раз мы были прижаты к Маныч-каналу шириной около километра. Никаких переправочных средств не было. Единственная возможность -  бросить всю технику и спасться вплавь.
Последующая картина ярко напоминала знаменитый фильм "Чапаев". Вы¬сокий обрывистый берег. По гребню немецкие танки и танкетки. Мы плывем, а вокруг фонтанчики от пуль. То там, то здесь скрываются под водой головы плывущих и расплываются кровавые пятна. На противоположный берег я выбрался босиком, потеряв при переправе сверток с сапогами. И первое, что я увидел, это приближающуюся цепь немецких автоматчиков. Комиссар Кириллов, которого переправили на единственной лодке, на моих глазах застрелился. Мы, спасшиеся, бро¬сились бежать по полю. А это была стерня. Засохшие остатки покоса кололи нестерпимо. Ноги обливались кровью. Сил уже не было. Спасли густые заросли кукурузы, когда мы к ним успели добежать. Немцы за нами не полезли.
Но спасение оказалось временным. Путь на юг к своим, куда мы ус¬тремились, лежал по голым степям. К тому же немцы были впереди нас на 200-300 километров. Несколько дней мы все же продвигались вперед, но однажды по горизонту появились стремительно приближающиеся машины с немецкими солдатами. Деваться было некуда. Так я попал в плен.
Загнали нас в лагерь, если можно это место так называть. Около станицы Песчанокопской в чистом поле огорожен колючей проволокой ог¬ромный участок, битком заполненный тысячами и тысячами людей. Паля¬щее солнце, полное отсутствие воды. Раз в день в ворота въезжает огромная бочка с баландой: горячая вода, куски буряка и полное отсутствие соли. Представьте, это оказывается забота о пленных, ибо соль способствует опуханию людей. Надсмотрщики, кстати, в основном красновские белоказаки с палками и плетьми выстраивают пленных. Котелки сохранились у одиночек. В хо¬ду ржавые банки, раскрытые пилотки, а то и просто сложенные лодочкой черные от грязи ладони.

В отчаянии люди рвут и пытаются жевать сухую траву, но вскоре в загоне ее уже не остается. Каждое утро за участок выволакивают десятки, если не сотни трупов. Но ежедневно прибывает новое попол¬нение. Облавы по всей территории северного Кавказа продолжаются.
Через какое-то время толпы изможденных людей переправляют в Батайск, где уже оборудован лагерь с подобием бараков. И тут я встречаю многих однополчан, включая командира полка подполковника Белова. Начинается обсуждение: как спастись, как бежать из лагеря. Решаем после побега собираться в станице Тбилисской, где происхо¬дило переформирование, и создавать партизанский отряд. Но легко решать, а как осуществить желаемое? И тут немцы, нуж¬даясь в переводчиках, начинают искать среди пленных знающих немец¬кий язык. Товарищи, осведомленные о моих познаниях, предлагают мне откликнуться с целью оказания помощи в организации побегов. Ох как не хотелось мне соглашаться, как будто знал, чего мне будет стоить это согласие. Меня продолжали убеждать, уверяя, что все они дадут после освобождения необходимые для меня показания. И в конце кон¬цов, как говорится, дожали.
Должен признать, что наладить контакт с немцами оказалось сравни¬тельно просто. Гитлеровская пропаганда называла советских людей Untermenschen - недочеловеками. Практическое отсутствие языковых контактов с населением оккупированных областей помогало фашистам в своей армии поддерживать эту идею. Но когда я заговорил по-немецки и представился как "фольксдойтче" (по немецкой терминологии Reichsdeutsche - имперские немцы, Volksdeutsche - не вполне полноценные немцы из других стран), отноше¬ние ко мне сразу стало благожелательным. Свою позицию я укрепил сфантазированной биографией, в коей изоб¬разил себя невоеннообязанным студентом из преследуемой большевиками бедной семьи. Подлинного фурора я добился, когда, тряхнув памятью, стал при слу¬чае цитировать Lorelei и подобную лирику Гейне и Гете. У некоторых чересчур сентиментальных немцев даже при этом появлялись слезы на глазах.
Словом, доверие немцев было постепенно завоевано. А тем, кому они доверяют, околпачить их было вполне возможно. Расскажу для примера один из способов организации побегов.
Пленных ежедневно выводили под охраной за ворота лагеря на различ¬ные работы, в основном, на расчистку завалов, образовавшихся в горо¬де в ходе военных действий. Перед выходом пленных надо было пересчи¬тать, но возиться с этим никому не хотелось. А посему: "Leo, los!"  To бишь, Лева, давай! Я и считаю, но как. Полагается отправить 200 человек, и я докладываю: "200". А на самом деле, в строю 201, причем две¬сти первый тот, кто сегодня бежит. Колонна уходит. На месте работы назначенного в побег прячут и маскируют в развалинах. Вечером ко¬лонна возвращается. Немцы считают себя хитрыми и меня проверяют, считают сами. На месте, как и должно быть, все 200. "Leo, gut" и похлопывание по плечу. Таким и некоторыми другими способами я организовывал побеги. Од¬ним из первых был освобожден командир моего полка подполковник Бе¬лов.
Выполнив свою задачу, мог бежать и я сам. Но два обстоятельст¬ва вынудили меня не торопиться с побегом. Во-первых, некоторые из беглецов попадали в немецкие руки вторично и вновь оказывались в лагере. Во-вторых, немцы организовали передислокацию лагеря из Батайска в станицу Кавказскую на берегу Кубани, что облегчало побег - ближе к намеченному месту встречи в станице Тбилисской и к линии фронта.
Тем временем стратегическая обстановка в стране кардинально из¬менилась. После Сталинградской катастрофы немцы, опасаясь нового окружения, отступали и на Кавказе. Лагерь вместе с пленными стали готовить к эвакуации в Крым. Дальнейшее промедление становилось опасным. В одну из ночей я бежал и вскоре соединился с группой однополчан в станице Тбилисс¬кой. Сплошной и устойчивой линии фронта уже не было. Поэтому мы без особого труда оказались в расположении своих войск.
К моему удивлению и облегчению, проверка в управлении контрраз¬ведки прошла легко и быстро. Товарищи подтвердили мои показания, и я был направлен для дальнейшего прохождения службы в том же звании в одну из фронтовых частей.
Но радовался я не долго. После трех месяцев пребывания на фронте меня внезапно арестовали.
- Не рассказывайте нам легенду, которой вас снабдили ваши хозяева, - изрёк следователь. - Признавайтесь, какое шпионское задание вы получили.
Содержали меня вместе с другими арестованными в крохотной земл¬янке. Вскоре вся одежда покрылась слоем вшей. В результате - сыпной тиф. В бессознательном состоянии меня с конвоиром отправили в госпиталь. Правда, при передислокации госпиталя конвоир куда-то исчез, и после месячного лечения я был выписан вольной птицей. Единственной моей целью стало возвращение в часть, чтобы дока¬зать таким образом свою невиновность. И мне удалось это сделать, я имею в виду возвращение, ибо меня тут же вновь арестовали.
Думаю, все-таки контрразведчики заколебались, так как перестали со мной возиться и отправили в Краснодар в Особый Отдел - "Смерш" Северокавказского фронта. Там меня ожидала настоящая тюрьма. Сы¬рые подвальные бетонные мешки - камеры набитые заключенными. Суточная пайка - 300 г. хлеба и черпак баланды. Вскоре я мог, протянув руку к солнцу (раз в день арестованных выводили во двор оправиться) увидеть, что солнечный луч просвечи¬вает через ладонь. И допросы, допросы, допросы. Что скрывать, заключенным доставалось изрядно, но меня никто и пальцем не тронул. Помню, как поражен был мой следователь. Он сидел за столом и записывал ход допроса. Я сидел перед ним на стуле в двух шагах от его писанины и... читал и корректировал его записи.
- Как это Вам удается? - не удержавшись, воскликнул он.
Прошло три месяца. Я уже устал ждать и мечтал об одном: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. И вот однажды скрипнула дверь камеры и раздался голос: "Киршнер, с вещами".
- Ну, на суд, значит. Удачи тебе, - проводили мене сокамерники.
Привели меня в тюремную канцелярию, и дежурный офицер произнес: "Вы освобождаетесь". На секунду я потерял сознание и, только опираясь на стенку, удер¬жался на ногах. Слезы ручьем покатились по моему лицу. Как выяснилось позднее, расследование моего дела происходило весьма тщательно, были разысканы мои сослуживцы, в том числе ко¬мандир полка Белов, и получены их показания. До сих пор удивляюсь, как в разгар войны это могло произойти. Более того, меня направили в некое оздоровительное учреждение, подкормили специальным пайком и лишь затем осенью 1943 г. вместе с большой группой офицеров, оказавшихся в резерве из-за ликвида¬ции Северокавказского фронта, направили на 1-й Украинский  фронт, только что освободивший Киев.
Далее до конца войны все развивалось для меня более чем благополучно. Присвоение звания "капитан" и "майор" в 23 года. Награды - ордена и медали. Стремительное продвижение по службе: начальник шта¬ба артиллерийского дивизиона, командир дивизиона, помощник началь¬ника штаба артиллерии дивизии, первый заместитель начальника опе¬ративного отделения артиллерийской дивизии. Для несведущих сообщу: если в предпоследней должности я имел дело примерно с сотней орудий и минометов, то на последней счет шел более чем на тысячу.
Самым, пожалуй, моим большим увлечением на фронте была, так ска¬зать, собственноручная артиллерийская стрельба. Оказавшись на НП, я тут же хватал бинокль или садился за стереотрубу в поисках стоя¬щей цели. Со снарядами, как правило, был большой дефицит, но у ме¬ня всегда имелся неучтенный запас, неизвестный начальству. Только вопль по телефону командира полка: "Киршнер, опять снаряды тратишь. Прекратить!" - вынуждал меня унять свой раж.
Однако снаряды я, как правило, зря не тратил. Маленький пример. Дело было под Любаром, западнее Киева. Фронт позиционный. Застряли надолго. Наши окопы в низине, а немецкие по гребню холмов за ни¬ми параллельно фронту шоссе - рокада. Расстояние от нас около кило¬метра. Немцы обнаглели. По шоссе почти беспрерывно движется техника. Я решил проучить фрицев. Заранее пристрелял определенную точку на дороге, передал данные на батарею, вычислил время полета снаря¬да от нашей батареи до этой точки и место, где должна была находиться движущаяся цель в момент выстрела. После этого оставалось скомандовать на батарею: "Цель №, зарядить", дождаться подходящей цели и в рассчитанный момент скомандовать: "Огонь!" Конечно, далеко не каждый снаряд попадал непосредственно в цель, хотя такое бывало, но, несмотря на рассеивание снарядов, ос¬колки поражали противника почти наверняка. В результате довольно длительного "соревнования" с фрицами, когда они пытались проскакивать опасное место, увеличив скорость, а я, со¬ответственно, корректировал время выстрела, немцы почти прекратили движение в дневное время по дороге.
Кстати, почти все мои фронтовые награды были связаны с упомянутым моим увлечением. Как-то на Западной Украине немецкая пехота с тан¬ком контратаковала. Наши солдаты, не выдержав натиска, стали отходить. В довершение всего немецким снарядом убило командира батареи. Огневая поддержка бойцов прекратилась. Командир стрелкового полка потребовал немедленной помощи. В этот момент на КП нашего артиллерийского полка прибыл новый ко¬мандующий артиллерии дивизии полковник, герой Советского Союза. Командир нашего полка приказал одному из своих штабных офицеров заменить убитого комбата. Офицер растерялся, что-то смущенно забор¬мотал. И тут меня как будто что-то подтолкнуло. Не задумываясь, я шагнул вперед: "Разрешите?" Командир полка только кивнул, а я, при¬хватив с собой своего ординарца, бросился бегом на НП убитого ком¬бата, которое находилось на противоположной опушке небольшого леса. То, что произошло далее, для опытного в военном отношении челове¬ка может показаться фантазией. Спрыгнув в окоп НП, я увидел при¬мерно в 150 метрах перед собой немецкий танк и цепь автоматчиков. Наши бойцы уже откатились в лес. Схватив телефонную трубку, я убедился, что связь работает, сверился с картой и отдал команду на батарею, для страховки несколько увеличив прицел. Выстрел. Разрыв. Перелет. Корректировка. Огонь! И свершилось чудо, которому трудно поверить. 122 мм гаубичный снаряд врезался в лоб танка. Дело в том, что по танку успешно ведут огонь прямой наводкой (наводчик орудия видит танк); с закрытой по¬зиции (как в моем случае) применятся заградительный огонь батареи, дивизиона. Прямое попадание при любом опыте и искусстве артиллериста в силу рассеивания снарядов практически почти исключается. Мой случай - результат редчайшего везения. Но факт остается фактом. Танк задымил и остановился, автоматчики попятились. Контратака была отбита. Новый командующий артиллерией тут же представил меня к награждению орденом "Отечественной войны второй степени". Так я получил свой первый орден.
Второй орден последовал довольно скоро. Дело было в Польше. Я к тому времени был переведен из артполка с повышением в штаб артилле¬рии дивизии.
Наступление нашей 121 рыльско-киевской ордена Богдана Хмельниц¬кого СД затормозилось упорным сопротивлением противника. Более то¬го, КП дивизии, расположившийся в двухэтажном помещичьем доме, под¬вергся интенсивному минометному обстрелу. Вероятно, из-за плохой маскировки немцы заметили машины и усиленное движение. Мины рвались вокруг здания. Командир дивизии рассвирепел и воскликнул: "Если кто подавит этих проклятых фашистов, награжу орденом!" Я тут же вскочил и устремился на чердак, где находился НП. Пере¬до мной раскрылась панорама боя. Впереди на всхолмленной возвышен¬ности раскинулся польский городок, за который так цеплялись немцы. Ближе на равнине прижатая огнем противника к земле наша пехота. И левее городка на открытой площадке нахально, без какой-либо маскиров¬ки, ведет огонь немецкая минометная батарея. До нас километра полтора, но в стреотрубу отчетливо видны четыре миномета, тягачи, сло¬женные рядом горкой ящики с минами, шевелящиеся фигурки минометчи¬ков. В моем распоряжении находился противотанковый дивизион - двенадцать 76 мм пушек. Оценив ситуацию, я решил, чтобы преждевременно не спуг¬нуть немцев, открыть огонь не по минометной батарее, а пристрелять репер - расположенную в стороне вспомогательную точку с последующим переносом сосредоточенного огня на основную цель. Но от театрализованного эффекта я не смог отказаться. По оконча¬нии предварительной подготовки я спустился с НП на КП и набрался нахальства обратиться к комдиву:       "Товарищ полковник, не хотите взглянуть на подавление беспокоящей нас фрицевской батареи?" Комдив не захотел, но предложил получить удовольствие полковни¬ку - замполиту дивизии. Мы поднялись на НП. Я усадил полковника за стереотрубу и указал цель. Затем скомандовал: "Дивизион, четыре снаряда, беглый огонь!" И в считанные секунды 48 снарядов (4x12) понеслись к немецкой батарее. Я наблюдал за результатом в бинокль. Когда рассеялся дым, стало ясно, что цель практически уничтожена. Комдив сдержал свое слово - я получил орден "Красной звезды".
В дивизии зачастую использовали мои познания в немецком языке. Обычно ночью из штаба прибегал посыльный с вызовом на допрос толь¬ко что захваченного в плен немца. Дело в том, что в дивизии по штату имелся официальный переводчик, худосочный лейтенант с трех¬месячной языковой подготовкой. Вёл он допрос примерно так: "Вифиль хабен зи пушкен, минометен, танкен?" Это вместо geschütz, minenferfer, panzer.  Штабники матерились и вызывали меня. Дело иногда не ограничивалось просто переводом. Не секрет, что понятная ненависть к фашистам приводила к печальным, а то и трагичес¬ким для пленных результатам. Я по мере сил старался это предотвращать. Пример. Волокут пленного. Орут: "Вот, шпиона поймали. Сидел в сарае несколько дней, наблюдал, подсчитывал нашу технику."
- В расход его. Волоки за тот сарай, шлепай!
Я вмешиваюсь. В разговоре с дрожащим немцем выясняю, что это пере¬бежчик, прятался от своих и наших фронтовиков одновременно. В результате пленного отправляют в лагерь, и жизнь его на сегодня сохранена.
Наступил 1945 год. Наша 36 армия наконец вторгается в немецкую Силезию. Для усиления нашей армии с ликвидированного Ленинградского фронта, прибывает 24 артиллерийская дивизия прорыва РГК (резерва главного командования). Это невиданная нами доселе махина из 7 бри¬гад насчитывает свыше тысячи разнокалиберных артиллерийских стволов. Но боевые действия дивизии оказываются неудачными. Фронтовое и ар¬мейское командование решает усилить офицерские кадры прибывшей диви¬зии за счет своих частей и соединений. В результате меня переводят из ставшей родной 121 СД в 24 АД на должность первого заместителя начальника оперативного отделения штаба 24 ад. В ней я по итогам войны получил третий орден - "Отечественной войны I степени".
Закончил я войну под Прагой. Последний штрих. Огромное до горизон¬та поле. Земли не видно. Нескончаемая масса людей заполнила все про¬странство. Это бредут к нам в плен немцы, почти миллион (!) человек. Капитулирует последняя немецкая группировка фельдмаршала Шернера. За всю войну я не видел суммарно столько немцев. Апофеоз войны.
При всех моих фронтовых перепитиях должен сказать: мне везло. Беспрерывно на фронте - и ни раны, ни царапины. Однажды в мой НП влетел вражеский снаряд и не разорвался. В другой раз я верхом про¬скакал, не подозревая того, по минному полю без каких-либо послед¬ствий. Еще один, но уже трагический случай. Немцы успешно контрата¬ковали. Пришлось отходить, а точнее бежать. "Тигры" продвигались в полусотне метров. А мы, группа однополчан, наткнулись на заминированный участок. Раздался взрыв. Командир моего дивизиона был убит, у начальника связи оторвало обе ноги, еще несколько человек погибло, целым и невредимым остался один я. Ну, а вообще, согласно статистике, из ста воевавших 1922-го (моего) года рождения вернулось трое.
После войны меня обуревали радостные перспективы. Благоволение начальства на всех уровнях. Уважение подчиненных. Блестящие харак¬теристики. Впереди - военная академия.
И, как снег на голову, в апреле 1947 г. увольнение из армии. Почему? Никто ничего не объясняет. Но я-то понимаю причину: мавр сделал свое дело.


ГЛАВА III
СОРЕВНОВАНИЕ С ЛЕНИНЫМ


Возвращаюсь в Ленинград. Что дальше? Мысль одна: жаловаться, до¬биваться справедливости. Мама, пережившая блокаду и эвакуацию с киностудией "Ленфильм" в Алма-Ату вместе с моей супругой и сыном, сохрани¬ла важнейший для меня документ. Вот его копия.

ПРОКУРАТУРА СССР
ГЛАВНАЯ                                  Г-ке Спасской Варваре Николаевне
Военная Прокуратура                    
Красной Армии                            г. Алма - Ата. Дом Советов

15/16 сентября 1943 г.
№ НП 30368 - 43 г.             В результате проведения тщательного расследования по делу
Вашего сына - Киршнера Льва Андреевича - установлено,
что обвинение его не подтвердилось, поэтому ваш сын 26.8.43 г.
из-под стражи освобожден.
Пом. Главного Военного Прокурора КА
подполковник юстиции             (Муратов)

Казалось бы доказательство моей невиновности бесспорно. Но... Апеллирую во все мыслимые и немыслимые инстанции - Сталину, Маленкову, Главную военную прокуратуру, начальнику отдела кадров управления командующего артиллерией Советской армии, Главное управление кадров вооруженных сил, Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б). Не скажу, что мои обращения не находили ответной реакции. Меня офи¬циально вызвали в Москву. В главном управлении кадров вооруженных сил мне была подтверждена моя полная реабилитация, в Главной военн¬ой прокуратуре вооруженных сил было показано Отношение с подробным изложением обстоятельств моего нахождения в немецком лагере военно¬пленных (подтверждалась организация мною побегов 15-20 заключенных). Кстати, этот документ находится сейчас в моем воинском личном деле   (майор запаса 1-го разряда) в Горвоенкомате Ленинграда (Петербурга). Словом, "к Вам никаких претензий". Но одновременно мне было сказано, что в связи с окончанием войны происходит резкое сокращение Вооруженных сил, а по сему восстановле¬ние в рядах армии, к сожалению, увы, невозможно.
В Парткомиссии при ЦК ВКП(б) мне разъяснили, что поскольку истек мой кандидатский стаж, восстановление в партии противоречит уставу и любезно предложили вступать в партию заново.
Итак, я у разбитого корыта. Опять все сначала. Выбор не велик. Надо получать высшее образование. Останавливаюсь на восстановлении на истфаке ЛГУ. Шутил: не получился Наполеон, стану Тарле. Но какие шутки! Впереди пять лет учебы, а на плечах семья (жена-студентка, сын - первоклассник).
И тут меня осенила, прямо скажем, наглая идея: Ленин закончил Пе¬тербургский университет за два года. Почему бы и мне не закончить в тот же срок? Надо же, устроить соревнование с В.И. Лениным!
Продумал систему обучения до мелочей. На лекции почти не ходил. Только, если читали такие светилы  как Тарле, Мавродин, Вознесенс¬кий. Занимался самостоятельно в библиотеках и, в основном, дома. Конспектирование материала помогало усвоению. Подготовка к очередному экзамену занимала в среднем 1-2 недели. Подготовившись, шел в дека¬нат и брал направление на экзамен.
За год сдал на "отлично" материал трех курсов. На следующий год оставалось два курса и дипломная работа. Ура! Держись Владимир Ильич! Но человек предполагает, а бог располагает. Развод и новая женить¬ба на студентке Серафиме Григорьевне Сахаровой, будущей матери моей дочки Наталии, нарушили все планы. В результате я закончил 5-летний курс Университета за три года. Рекорд Ленина устоял.
Получил я диплом с отличием. На защите дипломную работу оценили как основу диссертации. В зачетной ведомости, приложенной к диплому, 28 оценок, из них 27 "отлично" и одна "хорошо".
Поскольку на аспирантуру мне в моей ситуации не приходилось рас¬считывать, полученное по распределению назначение - старшим науч¬ным сотрудником в АИМ ( Артиллерийский Исторический Музей) меня вполне устраивало.
Работа пошла более чем успешно. Вскоре стал читать лекции, на которые с удовольствием собирались все работники музея. Получал премии, несколько благодарностей от командования. О дальнейшем читатель, наверное, догадывается. Совершенно верно, через полгода, вопреки протестам музейного начальства, распоряже¬нием высшей инстанции - Академии Артиллерийских Наук (было такое, ныне покойное учреждение) меня уволили, придумав очередной смехотворный предлог(1).
_______________________________________________________________________________________
(1)  В те времена сам факт пребывания на оккупированной территории и, тем более, в плену считался пожизненным криминалом.

Так я стал советским безработным. Да, да, при официальном отсутст¬вии в стране безработицы я шесть месяцев обивал все мало-мальски возможные пороги, воочию познав принятое у нас карикатурное изображение американского безработного. Состояние, которое я испытывал, пожалуй, сравнимо с достопамятным пребыванием в тюрьме.
Ежедневно мой "рабочий день" начинался с обхода обычно по объявле¬ниям различных учреждений и предприятий в поисках уже любой работы. Бывало встречали приветливо, обещали, говорили: "Приходите завтра для оформления". Назавтра смущенная улыбка: "Извините, место уже занято", что означало - проконсультировались в соответствующих орга¬нах.
Куда только я не писал -  в Горком ВКП(б), Ленгорисполком, Горпрокуратуру, Горвоенкомат,    Гороно... Иногда отвечали, как правило, от¬говорками, пустыми словами.
Трудно описать мое униженное состояние тех времен. В конце кон¬цов, через Смольный меня все-таки приткнули администратором малень¬кого зачуханного кинотеатра.
И только после смерти Сталина в 1953 г. я получил, наконец, воз¬можность работать по специальности учителем истории и обществоведе¬ния в школе. Школьная эпопея продолжалась 33 года, но о ней позднее.



ГЛАВА IV
МЕСЯЦ В ИТАЛИИ САМ ПО СЕБЕ


С раннего детства, когда в 9-летнем возрасте я написал свой пер¬вый "роман" о средневековой Венеции, посещение Италии стало моей го¬лубой мечтой.
В 60-е годы табу на заграничных родственников исчезло, связь с ни¬ми перестала носить криминальный характер. Короче, проживавшая в Италии моя тетка по отцу Раймонда (попросту Рика), проявив недюженную энергию и инициативу, пригласила меня в гости и прислала официально заверенное приглашение. Для того времени это был почти уникальный прецедент.
И вот я еду. Поезд "Москва - Рим!". Мысли мои вновь и вновь обра¬щаются к тетке. Что я о ней знаю? Что она за человек? Помнит ли Россию? Откуда! Пятьдесят лет вне Родины. Наверное, и по-русски говорить разучилась. Найдем ли мы с ней общий язык? Вопросов бес¬численное множество. И ни на один нет ответа. Все это меня волнует и тревожит.
План встречи мы с теткой оговорили и разработали заранее как хорошую военную диспозицию. Сложность заключалась в том, что тетка жила в маленьком курортном городке Алассио, на Лигурийском побережье, неподалеку от французской границы. А маршрут моего поезда пролегал на несколько сотен километров восточнее. Поэтому, чтобы избавить меня от связанных с несколькими пересадками блуждания по итальян¬ским железным дорогам, было решено, что меня встретят в Венеции. Но поскольку тете Рике в ее 70 лет тащиться в июльскую жару через всю Италию было не так-то легко, встречать меня собрался ее сын Кука, проживавший постоянно в Париже. Он вместе с женой, фран¬цуженкой Аник, должен был для этой цели приехать на своей машине из Франции.
Наконец, учитывая, что я своего двоюродного брата и в глаза не ви¬дал, тетка прислала мне его фотографию и уточнила: Кука будет про¬хаживаться по платформе венецианского вокзала с красным платком в руках. Я представил себе ночной московский вокзал: толчея, встре¬чающие, отъезжающие... Держи Кука хоть церковную хоругвь - не заме¬тишь. Ну, да тетке виднее.
В первом часу ночи наш поезд подкатил к ярко освещенной станции. "Венеция - Местре", - читаю я с некоторым недоумением. "Местре..., Местре..., - повторяю про себя. - что-то знакомое, но что, убей, не помню". Раздумывать некогда. С понятным волнением выгружаюсь на пер¬рон и оглядываюсь. Никого. Нет не только кузена с красным платком, но и вообще нет ни души. Вокзал словно вымер. Только в отдалении вижу открытый бар. Но и там лишь скучающий бармен.
Что могло нарушить наш план? Надо действовать, не ночевать же здесь на платформе. Вспоминаю о телеграмме, полученной накануне отъезда. Тетка сообщала: "Кука остановится Парк-отеле вблизи вокзала". Это уже ориентир. К тому же "вблизи". Бодро подхватываю свои вещи и отправляюсь в бар. Бармен вопроси¬тельно смотрит на меня и берется за бутылку. Я отрицательно качаю головой. Начинаются поиски общего языка, затем происходит следующий диалог.
- Скажите, пожалуйста, как пройти в Парк-отель?
Бармен таращит на меня глаза.
- Пройти? Синьор, до Парк-отеля восемь километров.
Наступает моя очередь удивляться. Вот тебе и "вблизи"! 
- Конечно, - подтверждает бармен. - Парк-отель в Венеции.
Час от часу не легче.
- А это что такое? - развожу я руками.
- Местре.
Тут я вспоминаю. Местре - промышленный пригород Венеции на мате¬рике, а основная часть города расположена, как известно, на островах.
- Разве поезд не доходит до Венеции?
- Доходит. Зимой. А сейчас летнее расписание. Транзитные поезда для экономии времени останавливаются только в Местре и в Венецию не заворачивают.
Вот оно что. Но разве мой брат не мог это узнать заранее?
- Как же мне сейчас добраться до Парк-отеля?
- Если хотите, могу попробовать найти Вам такси.
Не прошло и пяти минут, как такси было найдено. Еще через мгновение я мчусь в Венецию. Пустующая автострада внезапно переходит в мост длиной около четырех километров. Справа и слева темная гладь лагу¬ны, впереди на горизонте зарево огней Венеции. Настил моста почти не возвышается над водной поверхностью, поэтому кажется, что не¬сешься по воде.
Вот и отель. На мое имя заказан номер. Туда меня и проводили. Не успел я осмотреться, как дверь распахнулась и в номер стремительно ворвался высокий представительный мужчина средних лет. Карие его глаза излучали энергию и решимость. "Где ты пропадал?" - атаковал он меня с места в карьер. Это и был мой кузен. "Аналогичный вопрос можно задать и тебе", - отпарировал я.
Оказалось, он ожидал меня битых три часа на вокзале в Венеции, ку¬да мой поезд по известной причине так и не добрался, хотя другие, местные поезда прибывали исправно. Мой двоюродный братец бросался чуть ли не к каждому вагону, бегал по платформе, тряс красным плат¬ком. Вокзальное радио по его заказу беспрерывно взывало: "Синьор Киршнер, где вы?"
- Но почему в Венеции, а не в Местре? - спросил я.
- Почему! - вскипел он. - Да сам начальник вокзала заверил меня, что твой поезд обязательно прибудет в Венецию.
Мне осталось только развести руками и поразиться итальянской легкомысленности. После выяснения ситуации Кука неоднократно поры¬вался тут же ночью идти "бить морду" начальнику вокзала, а я его не без труда удерживал. Наконец, он успокоился и повел меня знакомить с супругой. Аник оказалась очень симпатичной женщиной, типичной француженкой. Увы, наша "беседа" ограничивалась обменом улыбками. "Как, ты не говоришь по-французски?" - удивился Кука. Сам он хорошо и правильно говорил по-русски, лишь иногда делал небольшую паузу в поисках нужного слова.
Мы решили следующий день посвятить осмотру Венеции и уже затем двинуться в Алассио, где нас с нетерпением ожидала тетя Рика. От пережитых волнений я долго не мог уснуть, но потом усталость взяла свое. В 8 часов утра ко мне ворвался Кука.
- Едем! Нас ждет катер у входа в отель.
Про себя я подумал: "Неплохо бы сперва позавтракать". Вчера я, естес¬твенно, не ужинал, да и вряд ли можно назвать обедом то, что я ел в поезде. Но в чужой монастырь... Бог их знает, каков у них тут по¬рядок, словом, я беспрекословно последовал за братом.
Наша моторная лодка - мотоскаф плавно отчаливает от подъезда гости¬ницы, ныряет под один горбатый мостик, второй, третий, и вот ее нос разрезает воды Канала Гранде. С этого момента и до конца поездки тебя не покидает некое странное чувство - я бы назвал его обалделостью. Жадный взор впивается в открывающуюся перед тобой панораму необыкновенного, чуть ли не иррационального, но вместе с тем прек¬расного мира.
Пронзительно голубое итальянское небе. Палящее южное солнце. И в лучах его сверкает вереница мраморных дворцов, словно плывущих по изум¬рудной глади Большого канала. Замшелые каменные ступени подъездов уходят прямо в воду. Рядом торчат ярко и пестро раскрашенные столбы - в былые времена к ним привязывали гондолы.
В восторге я любовался проплывающими мимо чудесными видениями, поминутно хватал то кино-, то фотоаппарат и снимал, снимал, снимал (увы, как потом оказалось, в основном с закрытым объективом).
После Канала Гранде морская прогулка по лагуне и... сердце замира¬ет: перед глазами исторический центр Венеции, всемирно прославлен¬ный архитектурный ансамбль площади св. Марка.
Дворец дожей, собор Св. Марка, Кампанилле, Башня часов - все знако¬мо по фотографиям и репродукциям, но, странное дело, смотришь на эти чудеса глазами первооткрывателя. Впрочем, странно ли? Кто-то когда-то удачно подметил: восторгаешься больше всего не новым, неиз¬вестным, а узнавая давно знакомое.
Ранним утром мы покидаем Венецию. Кука за рулем своего маленького "пежо", Аник с кучей путеводителей рядом с супругом, я любуюсь от¬крывающейся панорамой и снимаю. В дороге мы почти не разговариваем. Кука занят своими водительскими обязанностями, с Аник, как уже бы¬ло отмечено, возможен лишь обмен улыбками, нечленораздельными вос¬клицаниями и первобытный язык жестов. Она по-русски знает слово "карошо" и нецензурные ругательства, которым ее научил в минуту весе¬лья Кука. Как говорится, не разбежишься.
Наконец - Алассио. Позади двенадцать часов пути и 600 километров итальянских дорог (о коих можно было бы написать отдельную главу). Мы у цели.
Тетка жила не в самом городе, а в трех километрах от него, в Молио - пригородном местечке, живописно раскинувшемся по склону окружающе¬го Алассио горного хребта.
Тетя Рика встречала нас на пороге своего дома. Мы с любопытством посмотрели друг на друга. Не знаю, как оценила она меня, но мне тетка на первый взгляд показалась холодной и недоступной. Никаких эмоций, бесстрастное лицо, гордо откинутая голова, нос с горбинкой, тщательно уложенные седые волосы, слегка подкрашенные губы - все в ней меня настораживало.
Тем более, Кука по дороге как-то упомянул, что местные жители зовут тетку "русской баронессой", что ни в коей мере не соответство¬вало истине, но теткой, между прочем, не опровергалось.
Расцеловавшись с Кукой и Аник, тетка протянула мне руку для по¬целуя. Позднее, поразмыслив, я понял: иначе и быть не могло. Приглашая из далекой России никогда не виданного племянника, она покупала ко¬та в мешке. Но очень скоро мои опасения рассеялись. За теткиной вне¬шней чуть показной важностью скрывались большая теплота, мягкость души, обаяние, простота в обращении,  жизни, привычках. Словом, без¬дна "шарма", как сказал бы француз.
После осмотра привезенных мною скромных подарков она всерьез и надолго расстроилась.
- Ты привез целый ГУМ! Зачем так было тратиться? Твой приезд - луч¬ший для меня подарок.
Почти сразу тетя Рика мне заявила: "Я - коммунистка". Про себя я хихикнул, но вскоре убедился - ее слова не пустой звук. Тетка презирала богачей и аристократов, она оказывала посильную ма¬териальную помощь нуждающимся людям.
Не знаю, как кому, но мне в жизни не приходилось сталкиваться с силь¬ными и известными мира сего, поэтому я с особым интересом слушал теткины рассказы о встречах с Куприным, Л. Андреевым и даже с Керен¬ским, о совместной учебе в школе Куки с Симоной Синьоре, о его отце (с ним тетка развелась почти полвека назад) - в годы войны одним из приближенных офицеров де-Голля в Комитете "Свободная Франция".
С Керенским, кстати, тетя Рика встречалась всего один раз много лет назад - за завтраком. Неудачливый кандидат во всероссийские диктаторы сказал ей: "Меня не поняли и не дали достаточно времени, чтобы спасти Россию".
В годы войны Куке пришлось побывать в немецком плену, но, как выяснилось, основной ущерб, который причинили ему немцы, заключался в том, что они отобрали у него 5 кг клозетной бумаги, предусмотрительно запасенной им в преддверии плена. А в лагере он вместе с другими французскими солдатами получал посылки швейцарского "Красного кре¬ста" с шоколадом.
Тетка страшно гордилась нашими успехами во всех областях. И вооб¬ще - затаенная и открытая грусть по Родине во всем и везде. Я, про¬живший всю жизнь в Ленинграде, диву давался, какие детали она пом¬нит о родном городе. Однажды тетка завела со мной разговор.
- Я слышала, у вас не хватает нянек. Это верно?
Я подтвердил и пересказал известную интермедию А. Райкина.
- Тогда я поеду в Россию в няньки. Как ты думаешь, возьмут? Все-таки я языки знаю.
- Давай, - посмеялся я. - С руками и ногами оторвут.
- Да? - переспросила она и добавила: - Но я хочу в няньки к внукам Косыгина.
Тетка, конечно, шутила. Однако возвращалась к своей "идее" вновь и вновь. Нет - нет, да и скажет:
"Решено. Еду в няньки". И тут же, подперев голову рукой, жалост¬ливо: "И пошла я в люди".
На следующий день после нашего приезда тетка знакомила меня со своими владениями. Начали с дома. Двухэтажный крестьянский домик ХVII века переделан на современный лад: котельная, газ, ванны, ду¬ши, мраморные полы и лестницы. Много картин, бронза, в нише деревянная мадонна XIV века. И что меня особенно поразило - домашняя часовня.
- Я верующая, - заметила тетка. - Каждое воскресенье хожу к обедне.
Отмечу, при мне за месяц не ходила ни разу.
- Кстати, - спросил я ее, - что за странное имя - Кука. Он же Роман.
- Когда он был маленьким, только начал лепетать, все находили его очень красивым - похожим на меня. И говорили: как кукла. Вот он и стал повторять: "Я - кука". Так и пошло.
- Да, - спохватилась тетка,  - ты, наверное, привык, чтобы по утрам тебе кофе в постель подавал ла¬кей. Хочешь, найму тебе лакея?
- Конечно, - отозвался я, - у меня два лакея, они мне кофе подают в постель по очереди.
Мы взглянули друг на друга и рассмеялись. После осмотра дома мы вышли в сад. Всюду цветы - яркие, источаю¬щие ароматнейшие запахи, вьются по стенам дома, на клумбах, кустах,
Из дома и сада открывается изумительно красивый вид на окрестности. Выше по склону карабкаются утонувшие в зелени домики Молио. Внизу, под ногами, белоснежный Алассио, дальше, на сколько глаз хватает, море.
Тетка рассказывала: когда у нее впервые в гостях был Тур Хейердал (его вилла находилась поблизости, и тетка чем-то помогала ему в литературной работе), он осмотрел дом и сад, потом сказал:
- Все очень мило, но разрешите сделать одно замечание?
- Пожалуйста.
Хейердал указал на еле заметный домик с синими стенами километ¬рах в полутора вниз по склону.
- Я бы на вашем месте послал маляра перекрасить этот дом. Он портит весь вид.
Вполне понятно, меня интересовал вопрос: на какие средства тетка живет. Я знал, что мои заграничные родственники раньше вообще ниче¬го не имели. Тетка мне рассказывала, как ей приходилось биться, что¬бы дать возможность Куке закончить обыкновенную среднюю школу. Но спрашивать ее об источниках существования я постеснялся. Рассказал мне Кука. Это занятная история.
У моей бабки (матери Рики) была сестра, говорят, красавица. Когда-то она блистала в петербургских салонах. В нее влюбился богатый ита¬льянский аристократ, женился на ней и в 1913 году увез в Италию. На родине итальянец стал известным журналистом, чуть ли не приятелем Муссолини. Во всяком случае, фашистский диктатор бывал в гостях у журналиста на его вилле в Алассио. Много позднее, после второй мировой войны, когда ни Муссолини, ни журналиста давно не было в живых, доживавшая свой век бывшая "светская львица" С.-Петербурга вспомнила о бедной родс¬твеннице и пригласила племянницу (сиречь тетю Рику) из Франции к се¬бе в Италию ухаживать за собой и наблюдать за домом. Я, между прочим, имел возможность заглянуть в этот "дом". Теткино пристанище по сравнению с ним жалкая хижина. Роскошная вилла распо¬ложена на берегу моря, вокруг парк с вековыми деревьями, статуи, бе¬седки, метров триста пляжа.
Тетя Рика приняла приглашение и переехала в Италию, думаю, в душе она надеялась этим шагом как-то обеспечить себе старость. Взбалмош¬ная и капризная "львица" помыкала племянницей как хотела. Владея большими богатствами, она мучила мою тетку мелочными подозрениями, допекала упреками, требовала отчета за каждую потраченную на хозяйс¬тво лиру.
Тетя Рика безропотно терпела. Прошло несколько лет. Жизнь станови¬лась невыносимой. В довершение всего "львица", к старости фанатично религиозная женщина, заявила, что она оставляет виллу и все прочее в наследство Господу Богу, а конкретно, какой-то определенной церкви. Тем самым лопались надежды моей тетки, но она продолжала нести свой крест.
Однажды ее навестил некий падре, и между ни и состоялся следующий разговор. За точность слов не ручаюсь, но смысл излагаю верно. Падре спросил:
- Ваша тетя очень набожная?
- О, да.
- И она хочет попасть в рай?
- Безусловно.
- И для того, чтобы ее мечта вернее осуществилась, она оставляет наследство такой-то церкви?
- Вероятно.
- А не считаете ли вы, что ваша тетушка могла бы иметь еще больше шан¬сов очутиться в раю, если бы она облагодетельствовала не одну, а две церкви?
- Какие две?
- Я имею в виду и ту, которую представляю. Могу вам обещать, что если вы побеседуете на эту тему с вашей тетушкой и тем самым поможете столь богоугодному делу, то моя церковь сумеет вас отблагодарить от щедрот своих должным образом.
Тетка согласилась. Кто бросит камень в нее, мечтавшую об одном - о спокойной старости? Я - нет.
Моей двоюродной бабке, вероятно, очень хотелось обеспечить себе райскую благодать. Идею падре она одобрила.
После ее смерти чуть не разразился скандал. Первая церковь сочла себя чуть ли не ограбленной. Однако в конце концов "святые отцы" обе¬их церквей решили избежать огласки и примирились, поделив между со¬бой львиную долю наследства. Кое-что досталось и тете Рике. На эти деньги она купила участок земли, перестроила дом и могла скромно существовать.
Тетка в своем рвении выжать для меня за месяц максимум интересно¬го стремилась, чтобы я не только как можно больше увидел, но и услы¬шал. Она постоянно устраивала мне встречи и знакомства.
Встречи в аристократических домах имели дополнительную трудность - соблюдение требований этикета. В общем и целом, по свидетельству тетки, я выдержал испытание, хотя, откровенно говоря, частенько действовал по наитию. Но случались и накладки.
Раз мы с теткой были приглашены на five o'clock tea к баронессе Ван-Геккерен - праправнучке Дантеса, убийцы Пушкина. Сели за стол. На миниатюрных тарелочках разложены крошечные сандвичи - ровно по четыре на каждой, по числу присутствующих. Я выпил несколько ма¬леньких чашечек крепчайшего чая и, как мне показалось, достаточно выразительно отодвинул от себя чашку. Баронесса тут же взялась за чайник и вопросительно взглянула на меня. Я поблагодарил и отка¬зался. Через минуту процедура повторилась. И так несколько раз.
Я был уже на грани отчаяния, когда тетка между двумя английскими фразами процедила сквозь зубы по-русски: "Дурень, вынь ложку из чашки и положи на блюдечко."
Великосветский раут у графа Руджиери ди Валера был назначен на 12.40. Такая точность означала своеобразный аристократический шик. Граф ди Валера - старый итальянский дипломат, уже много лет на пен¬сии. В его послужном списке должности секретаря итальянского посо¬льства в Берлине в годы первой и второй мировых войн, посланника в буржуазной Латвии, посла в Мексике.
Последовало приглашение к столу. На первых порах я с легким трепе¬том взирал на сервированный по всем правилам стол - обилие и разно¬образие приборов действовало на меня угнетающе. Но вскоре выход был найден: беглый взгляд на визави - и ты во всеоружие. Но у графа мой испытанный прием дал осечку. На десерт подали мороженое. Я покосился на сидящую напротив мар¬кизу. Она грациозно подхватила двумя пальчиками маленькую вилочку и приступила к делу. Я последовал ее примеру, но через секунду с ужасом обнаружил, что все остальные поглощают мороженое ложками. Когда позднее, будучи уже дома, я посетовал на маркизу, тетка рассмеялась.
- Merde! Она же схватила вилку по близорукости.
Во всяком случае, у меня остались от этих встреч наилучшие воспо¬минания. Единственное, что огорчало, - недостаток времени. Не успел оглянуться, как месяц пролетел. Вот и сборы, прощальные визиты, приг¬лашения приезжать.
Наступает день отъезда. Тетя Рика провожает меня на вокзале. Пос¬ледний итальянский сюрприз - поезд за два часа пути из Ниццы ухит¬ряется опоздать на 30 минут.
Трогательное расставание. До свиданья тетя Рика. До свиданья Алассио, впереди - Рим.
"Все дороги ведут в Рим". Вот и моя привела меня сюда. Конечно я избрал не кратчайший путь для возвращения домой. Но побывать в Италии и не увидеть Рима? Невозможно. Но как объять необъятное? Времени у меня совсем немного: в восемь утра прибытие, в первом ча¬су ночи отъезд. Эх, если бы на день машину. Но это только мечта - как говорится, некредитоспособен.
Тем временем поезд вкатывается под своды римского вокзала. Стади¬оне Термини. Отделавшись от багажа, выхожу из вокзала. Так вот он Рим. Пока ничего интересного. Невыразительные старые дома. Привок¬зальная толчея. Сутолока уличного движения. Разве что транспорт ведет себя как-то ненормально: трамваи, автобусы, грузовики, легковые ма¬шины, мотороллеры несутся с большой скоростью, резко тормозят, ла¬вируют, как будто даже толкаются, отпихивая друг друга.
И вдруг, именно вдруг, как это обычно бывает лишь в книгах и на сцене, передо мной вырастает фигура: шапка черных курчавых волос, лукавая физиономия, широкая улыбка - молодой итальянец лет двадца¬ти пяти. На ломанном английском он спрашивает: "Синьору нужна ма¬шина?" Бог ты мой, еще как. Я благодарно киваю. Итальянец подхватывает меня под руку и бесстрашно бросается в уличный водоворот. Слышатся проклятия водителей. Еле поспевая за ним, каким-то чудом живой выс¬какиваю на тротуар. За ближайшим углом стоит машина моего итальянца.
В дороге знакомимся. Энрико действительно 25 лет, женат, двое детей. Зарабатывает на жизнь машиной - шоферит, возит пассажиров. Узнав, что я из СССР, он с откровенным изумлением таращит на меня глаза и забывает о руле. Машина виляет. Сбоку над нами нависает громада автобуса. Я невольно вскрикиваю. Энрико беззаботно хохочет, выравнивает свой "Фиат" и тут же начинает демонстрировать мне свое искусство - управляет одной рукой, одним пальцем, вообще оставляет руль беспризорным. И все это в тесном кольце фырчащего машинного стада.
Я поспешно выражаю деланный восторг и, перемешав от волнения все языки, пытаюсь его образумить. С трудом мне это удается. Энрико пре¬кращает манипуляции с рулем и обрушивает на меня каскад англо-италь¬янских фраз. Синьор его поймет. Ему еще ни разу не довелось возить советских. Синьор впервые в Риме? О, он, Энрико может показать синь¬ору город. Он знает Рим как свои пять пальцев, даже лучше. На всякий случай робко осведомляюсь, во сколько мне обойдется пред¬ложенное удовольствие.
- О, - Энрико пренебрежительно машет рукой, - всего 10 тысяч лир.
Лицо мое вытягивается. Десять тысяч! Где там, столько у меня и близко нет. Вытаскиваю бумажник, чтобы тут же рассчитаться... и не верю своим глазам. Что за дьявольщина? Откуда взялась эта банкно¬та в десять тысяч лир? Могу поклясться, что у меня ее не было. И тут меня осеняет догадка - тетка! Сунула мне потихоньку деньги. Милая тетя Рика...
- Едем! - восклицаю я в восторге. - Показывай, чертушка, свой Рим.
Лицо Энрико расплывается в радостной улыбке.
Для того, чтобы по-настоящему познакомиться с Римом, не говоря уже о том, чтобы его познать, нужны долгие месяцы, если не годы. В моем распоряжении был один день. Правда, мне здорово повезло. Благодаря Энрико, который оказался не только виртуозным шофером, но и отличным гидом, к тому же без памяти влюбленным в родной го¬род, я увидел необыкновенно много.
Тогда мой римский день пролетел как одна минута. Потом, уже до¬ма, вспоминая Рим, я не раз удивлялся - сколько я успел. Энрико, прощаясь со мной вечером на вокзале Термини, признался, что он ухитрился преподнести мне примерно недельную туристическую программу ознакомления с городом. Тетка позднее писала мне, что она, бывая в Риме неоднократно, так и не сумела осмотреть все то, что осмотрел я.
Пора и прощаться. Я благодарю Энрико и прошу отвезти меня на вокзал. Прощание на вокзале было долгим и дружественным. Мы трясли друг дру¬гу руки, передавали приветы семьям, наконец, обнялись.
Спасибо Энрико. За один день ты сумел показать мне Рим - город древний и одновременно молодой, город - музей, город - памятник, город, где мертвое прошлое отлично уживается с живым настоящим. И в этой совокупности прелесть Рима. Рим хочется увидеть вновь, едва ты его покидаешь.
А теперь домой. Месяц в Италии останется в памяти надолго, если не навсегда. Путешествие закончено, а путешествия, говорит таджикс¬кая поговорка, продлевают жизнь.



ГЛАВА V. ALMA MATER


Итак, с осени 1953 г. я - учитель истории и обществоведения. 33 го¬да практически в одной и той же школе: первый год в 30-й, затем по организационным соображениям перевод в 38-ю, наконец, объединение этих школ под номером 30.
Начиналась школьная жизнь своеобразно: детки ездили на партах, втихую свистели и шипели, впору было бежать не глядя. К счастью, так продолжалось недолго. А дальше... дальше было все: одновременно с учительской - работа завучем, а после вступления в партию - секрета¬рем партийной организации; грамоты, медали, орден Трудового Крас¬ного знамени, звания, статьи и фотографии в печати, выступления по телевидению, на сессии Академии педагогических наук СССР в Москве, лекции в Институте усовершенствования учителей, а глав¬ное - любовь учащихся. Выписка из традиционного ежегодного предвыпускного сочинения: "И совсем не обязательно, чтобы Вы помнили нас всех. Главное - мы не забудем Вас".
Все это складывалось, конечно, постепенно, годами, и что-то только к концу 33-летнего преподавания.
Школа была специализированной,  физико-математической, состояла, в основном,  из старших        9 - 10(11)-х классов. Ученики приезжали в школу со всех концов города. Бывали времена, когда родители с вечера зани¬мали очередь, чтобы по утру устроить своих чад в нашу школу.
Все годы я работал исключительно в 9 - 11-х классах, что накладывало определенный отпечаток и создавало определенные возможности в работе педагога. Учитель не добьется успеха, если не сумеет установить контакт с классом, основанный на доверии, взаимопонимании и любви к предмету. Это достигается далеко не сразу, но многое зависит от первых впечатлений. Поэтому учителю при первом появлении в новом классе есть смысл пос¬вятить вводный урок взаимному знакомству и постараться, как говорит¬ся, показать товар лицом, чтобы учащиеся запомнили урок надолго. Ввиду особого, я бы сказал, принципиального значения подобного уро¬ка, рискну остановиться достаточно подробно на конкретном примере вводного урока в 9 классе.
"Что такое история?" - спрашивает учитель. "Знаем, - отвечают ученики, - пять лет изучали". У всех сложилось свое отношение - кто любит, кто нет, кто безразличен. История - наука, изучающая развитие человеческого общества. А все ли понимают значение изучения истории? Уверен, что не все. Наверняка не понимают те, кто не любит, многие не понимают из тех, кто любит.
Каково же значение изучения истории? Изучение истории позволяет не только узнать прошлое, понять настоящее, но и предвидеть будущее. То есть история не просто набор фактов, занимательных приключений, имен, дат и т.п., а наука - и только так надо ее понимать.
Правда, не всегда было так. История как предмет существует тысячи лет. Первые исторические сочинения написаны, вернее выбиты на камне в пещерах первобытного человека. "Отец истории" Геродот жил в 5 в. до н.э. С серьезным видом он писал о великанах, чудовищах и т.п. Да и современные историки иногда пытаются объяснить ис¬торический процесс абсолютно не научно. Кто-то объяснял судьбы древнего Рима длиной носа Клеопатры: дескать египетская царица имела симпатичный носик, римские полко¬водцы в нее влюблялись и совершали глупости. Или вот вам объяснение происхождения классов. В древности не было мыла. Все ходили грязные и были равны. Но вот у богатых мыло появилось, а у бедных его по-прежнему не было. Так появились классы и классо¬вая борьба. А вот "особая агрессивность" русских оказывается связана с их привычкой пеленать своих младенцев. Спелёнатые младенцы копят по¬тенциальную энергию. Но вот, когда их развернут...
Характерные черты подобных теорий - сведение всего к деятельности отдельных исторических личностей, их воле, забвение роли народных масс, рассматриваются только идейные мотивы, а не выясняются причины, порождающие эти идеи. В наше время на вооружение исторической науки поступают знания других наук, что несказанно увеличивает силу истории.
Например, на основе знания сроков радиоактивного распада раз¬личных элементов определяется с большой точностью возраст тех или иных найденных предметов, то есть точно датируются историчес¬кие события. Так, ранее считали, что человек существует сто тысяч лет, а ныне - 2-3 и более миллионов лет. Наличие ЭВМ позволило расшифровать письмена майя. Находка яда мышьяка в волосах Наполеона породила новые теории о причина смерти Французского императора.
Итак, история -  наука, причем одна из важнейших наук, ибо рассматривает жизнь людей, в то время как остальные науки рассматривают явления и предметы, с которыми имеют дело люди.
Следовательно, вывод для вас: надо не зубрить, не бездумно пересказывать учебник, а понимать исторический процесс, т.е. понимать, почему произошло то или иное событие, к чему оно привело, и таким образом выяснить причинно-следственные связи. Это не значит, что не нужны хронология, историческая карта, имена, факты, но все это должно быть объяснено.
Иными словами, отличный ответ - это краткое вступление, рассказ, выводы. Далее учитель коротко сообщает о предстоящей системе работы и требованиях к учащимся. Стандартный школьный урок - это опрос, рассказ учителя, закрепление не будет преобладающим. Наряду с подобными уроками появятся уроки-лекции учителя, семинары с сочетанием учительского и ученического выступлений, зачетные или повторительно-обобщающие уроки, которые учащиеся у нас именуют "праздничными".
"Почему?" - хор голосов с мест. "Да потому, - улыбается учитель, - что показать свои знания всегда праздник для учеников". Реакция - хохот. Будут и "сюрпризные уроки". "А это что такое?" - вопрос класса. "Ну, например, - разъясняет учитель, - начался урок-лекция. Ученики довольно переглядываются: пронесло, опроса не будет. Примерно за 15 минут до звонка лекция заканчивается и учитель произносит: "А теперь достаньте по листочку и запишите варианты вопросов для вашего ответа." Сюрприз!"  Снова хохот в классе.
Классная работа, продолжает учитель, будет сочетаться с внеклассной. Это еженедельные политинформации, ежедневные утренние предурочные политические десятиминутки, регулярные политбои (подробнее о последних позднее).
Теперь о требованиях к учащимся. Учитель перечисляет необходимые в текущем учебном году учебники, атлас исторических карт, говорит о приобретении двух тетрадей.
- А это зачем? - протестующий вопль класса.
- Объясняю. Первая тетрадь, назовем ее официальной, для выполнения редких, подчеркиваю, очень редких моих заданий: составление планов, схем, таблиц и т.п. Эта тетрадь будет время от времени мной проверяться. Вторая тетрадь неофициальная, в нее я не буду и заглядывать.
- Тогда зачем она? - недоумевает класс.
- Для того, чтобы в случае все возрастающей необходимости конспектировать мои лекции.
(Спросите у любого из моих 3778 учеников, как они берегли впоследствии эти конспекты).
Далее об абсолютной добросовестности, не говоря уже о дисциплине. Для меня, говорит учитель, самый страшный грех - опоздание. Помните слова Ленина о том, что опоздание на одну минуту есть преступление.
При случае, ученики не раз говорили мне о ходящем в школе крылатом выражении: ученики бегают только в трех случаях - в столовую, на физкультуру и на урок к Льву Андреевичу.
Опять же, к удивлению учащихся, учитель предложил им не верить ему на слово. В случае любых сомнений задавать учителю любые вопросы, пусть самые каверзные. Не отговорка, а серьезный и правдивый ответ гарантируется, пусть не сразу, если нет времени, но в конечном итоге обязательно.
Новая ошеломляющая неожиданность. Учитель предоставляет всем право в случае неготовности отказа от ответа. Отклики класса:  "Как же так? Вот здорово! Так никогда не было - ставили двойки".
- Давайте только уточним, - говорит учитель, - речь не о том, что я вызываю кого-то, а он мне: "а я отказываюсь". Извольте отказаться до урока, причем не ежедневно, а не более двух раз в году. При этом отказавшийся должен быть готов к тому, что через некий промежуток времени я его вызову с листочком бумаги и предложу письменно ответить на вопрос по пропущенной теме.
Такая же участь ждет того любопытного, который заинтересуется, что последует, если он получит текущую двойку. Именно "текущую", ибо об итоговых двойках, впрочем, и тройках речи нет.
В заключение урока учитель, в подтверждение только что сказанного, для примера приводит данные выпускных экзаменов за последние годы. Так, за 1980 г. - 75 пятерок, 20 четверок, 1 тройка; за 1981г. - 85 пятерок, 18 четверок, 1 тройка; за 1982 г. - 82 пятерки, 6 четверок, троек нет; за 1983 г. - 70 пятерок, 17 четверок, троек нет.
Конечно, нельзя рассчитывать, что учащиеся воспримут и усвоят все услышанное на вводном уроке сразу. Задача учителя, чтобы сказанные им слова сопровождались делом.
Перейду к проблеме организации урока. Условие успеха - законченность урока. Как правило, выводы и обобщения делаются в заключение разбора той или иной темы, то есть в конце урока. Поэтому, если учитель не рассчитал отдельные части своего рассказа и вынужден комкать концовку урока, то можно сказать, что с главной своей задачей он не справился. Приобретает особое значение выработка у себя чувства времени. Отсутствие этого чувства -  ахиллесова пята многих опытных педагогов. Знакомая картина: начинающий учитель боится избытка времени - все, что знал, рассказал, а звонка нет, как быть дальше?
Опытный учитель часто страдает от нехватки времени. Увлекся интересными деталями, вдруг звонок, что делать? И некоторые находят простейший выход. Презрев все школьные правила и законы, задерживают класс на перемену. Поиски "золотой середины" всегда весьма нелегки, но необходимы. Поэтому на уроке ни одной потерянной минуты, высокий темп, напряженный труд, полная занятость всего класса. Непременное условие успеха: увлеченность учителя и умение пробудить интерес и любовь к предмету у учащихся.
Урок я, как ни странно это звучит, начинал еще до урока. За минуту до звонка я появлялся у дверей своего кабинета. С возгласом, обращенным к толпящимся учащимся, "Подъем!" открывал дверь. Отступал в сторону и улыбался, наблюдая как ребята с ответной улыбкой проходили в класс.
Психологический фактор! Создавался определенный настрой, осуществлялся на деле постулат замечательного русского педагога К.Д. Ушинского: успешно можно учиться, только если учишься весело.
Открывая журнал, всегда снимал с руки и клал на стол свои часы, что позволяло не только регулировать и контролировать ход урока, но с годами добиться, я бы сказал, педагогического шика, всегда вызывавшего восторг учащихся: мое последнее слово, и тут же звенит звонок.
При всем при том без нарушения порядка и дисциплины школьная жизнь обойтись не может. Ребята есть ребята. Реагировать на нарушения учитель должен,  но делать это можно по-разному. Старался обходиться без длительных и нудных нотаций и нравоучений, хотя нарушителя и не миловал. Однажды появился любитель разрисовывать парту. Застав его за сим занятием, сказал:
- Не забудь только расписаться.
- Зачем? - опешил художник.
- Вспомни указ Петра боярской думе. Царь приказал боярам подписываться под каждым своим решением " абы дурость каждого явлена была".
Хохот класса, и граффити "художника" прекратилось.
В другой раз нашелся неряха, оставлявший за собой груду скомканных бумажек.
- Миша, - сказал я ему, - а ты хитрый мальчик. Хочешь, чтобы я тебя назначил уборщиком класса, а попросить стесняешься, вот и рассыпаешь бумажки. Но я разгадал твою хитрость. Пожалуйста, с сегодняшнего дня разрешаю тебе после уроков убирать класс.
Никогда не сердился на шутки в свой адрес.
- Лев Андреевич, - подняла руку девочка, - а у меня в парте появилась надпись.
- Какая же?
- "Дети не ходите в класс, Лев Андреевич Фантомас".
- Ну, Нина, - отвечаю я, - ты же понимаешь, что это явное преувеличение. Сотри при случае - надо беречь государственное имущество.
Еще одна проблема, зачастую затрудняющая учителя, - накопление оценок. Полноценность итоговых (четвертных, полугодовых, годовых) отметок напрямую зависит от количества разовых отметок. А где время на их получение, ведь надо проходить программу? Выше уже говорилось о разнообразии форм оценок учащихся. Но это не все. Учителю целесообразно, кроме официального, обзавестись собственным классным журналом. Это требует затрат времени, но результат оправдывает затраченные усилия. В этом "журнале" - обычной тетради имеются списки всех своих классов, разлинованы дни уроков и вносятся самые разнообразные условные значки, характеризующие работу каждого индивида. В частности, используется система "плюсов" и "минусов". Это предварительные оценки, которые ставятся: за особо удачные выступления с мест - "+" и "-" - за явные ляпсусы. Накопленные три плюса и три минуса материализуются в "пятерки" и "двойки" соответственно.
Неоценимое значение для успеха имеет облик учителя. Учащиеся весьма придирчиво его оценивают, замечают буквально все. Не говоря уже об его моральном облике, единстве слова и дела, но и внешний вид - опрятность в одежде, чистота обуви, расцветка и узел галстука, аккуратность прически - все не остается без внимания и обсуждения.
Речь учителя может быть его сильным и слабым оружием. Воспитание  культуры речи должно быть постоянной заботой педагога. Учащихся всегда раздражает многословие, лишние детали, проглатывание окончаний и, особенно, нарушение логики рассказа. Наоборот, привлекают искренность, доверительный тон, живость изложения, остроумие, меткое слово, удачная фраза, яркий штрих. Не помешает учителю актерский талант, искусство подражания. Не случайно К.Д. Ушинский говорил о тесном сочетании науки и искусства в деятельности педагога.
Поговорив об организации урока, хочется остановиться хотя бы схематично на проблеме его содержания, обучения в целом. Схематично, потому что тема необъятная и для подробного рассмотрения требуется глубокое методологическое исследование. Не просто приобретение знаний, а превращение их в убеждения, ведущие к поступкам - вот глубокий смысл обучения в школе. Для достижения этой цели необходимо не бездумный пересказ учебника, а интенсификация урока, глубокая и яркая информация, воздействующая на интеллектуальную и эмоциональную сферы восприятия учащихся; эффективная организация их самостоятельной работы, пробуждение творческой мысли, развитие способности к непрерывному самообразованию и, таким образом, подготовка к активной трудовой деятельности.
При этом приходится, не превращая в догму программу, опускать тот или иной второстепенный материал и быть готовым отражать атаки возмущенных методистов.
Далеко не единственным, но крайне важным способом достижения указанных целей является проблемное обучение. Ни один другой метод так не способствует наиболее полному использованию мыслительных возможностей учащихся. Прослеживаются три вида проблемного обучения.
1) Проблемное изложение. Поиск ведет сам учитель, он создает проблемную ситуацию и сам ее решает. Ставит риторические вопросы, приводит доказательства, заставляет учащихся мысленно рассуждать вместе с учителем.
2) Поисковая беседа. Происходит активизация учащихся путём частичной передачи им функций доказательств и рассуждений от учителя, который время от времени прерывает свой рассказ и обращается к классу с вопросами типа "А почему?", "А как вы думаете?", "Подтвердите" и т.п.
В некоторых случаях возможно вовлечь в активную трудовую деятельность весь класс, предложив письменно высказать свои соображения и установив для них жесткий лимит времени. Учащиеся обычно увлеченно участвуют в этой работе, ибо знают, что оценке подлежат только успешные работы, а неудачные остаются без последствий.
Приведу пример такой активизации всего класса. Урок "Экономическое развитие Германии в конце ХIХ - начале ХХ в." В начале урока ставится познавательная задача: выслушав рассказ учителя об экономическом развитии Германии, самостоятельно выяснить причины быстрого развития этой страны. Затем учитель мобилизовал опорные знания учеников. "Для грамотного ответа, - предупредил он, - надо четко знать три условия нормального развития капиталистической промышленности".
3) Исследовательский метод. Здесь самостоятельность учащихся достигает наиболее высокого уровня. В отличие от поисковой беседы ученики совершают "открытия" более самостоятельно. Так перед уроком "Декабрьское вооруженное восстание" по теме "Первая русская революция 1905-1907 г.г." учащимся предлагается, прослушав рассказ учителя, самостоятельно установить и изложить в письменной форме причины поражения восстания.
Особенно ценны задания на сравнение, рассчитанные на несколько уроков. Например: установить общие тенденции в развитии определенной группы стран.
Таким образом, проблемное обучение помогает осуществить завет известного немецкого педагога XIX в. Дистервега: "Плохой учитель преподает истину, хороший - учит ее находить".
А вот мнение учащихся. Моя бывшая ученица Наталья Чаплина в своей книге "Колокола детства" пишет: "В некоторых школах бытует порочный принцип: учитель говорит, ученик - слушает. Слово учителя - истина в последней инстанции. Если в чем-то сомневаешься, то все равно не высовывайся. Лев Андреевич, наоборот, всегда призывает: "Высовывайся, высовывайся. Думай, шевели мозгами, высказывай любые сомнения. Аргументируй, доказывай. И если стало для тебя слово учителя истиной - замечательно. Но только через твое личное убеждение. Только".  Среди разнообразных (перечисленных выше) форм внеурочной работы по предмету особое место занимали рожденные в нашей школе политбои. Проводились они ежегодно около 30 лет с участием всех старшеклассников - факт, говорящий сам за себя.
После уроков в зале ребята готовили "поле боя", расставляли скамейки для "бойцов" и зрителей, столы и стулья для жюри. Многочисленные зрители не просто "болельщики" - это энтузиасты боев и зачастую "разведчики": чтобы быть во всеоружии, узнать потенциальные возможности грядущих соперников. Жюри - учитель и несколько ребят-судей  занимают свои места.
Первая часть боя называлась на КВН-овский манер разминкой. Классы по очереди отвечали на краткие политические, исторические, искусствоведческие вопросы. Жюри едва успевало подводить и объявлять итоги. После разминки небольшой перерыв, после чего начиналась вторая, основная часть боя, где классы по очереди рассматривали две фундаментальные проблемы. Один класс отвечает, второй оппонирует, дополняет, исправляет, оценивает. Вот здесь и разгорались страсти. Ораторы поднимались один за другим, учитывается массовость. Поэтому 15-20 выступающих - обычная норма для класса, а классы "фавориты" считали делом чести обеспечить выступление всех членов команды.
В заключение жюри подводит итоги: один класс побеждает, другой выбывает из дальнейшей борьбы. Иначе невозможно. Бои проходят раз в неделю, начинаются осенью и завершаются весной.
Не раз нам приходилось скрещивать оружие вне школы. Мы встречались с другими школами (один раз с показом по телевидению) и даже со сборной командой шефствующего над школой завода им. Козицкого, и встречались небезуспешно.
Но где же на все это (в широком смысле) взять время? Вопрос этот зачастую задавали мне коллеги-учителя, учащиеся, читатели. Приходилось не раз читать небольшую лекцию на эту тему.
Приведу краткий план данной лекции. Три раздела: что я успеваю, как я успеваю и что мне мешает успевать.
Итак, прежде всего, что я успеваю.
• Ежедневные уроки. А к ним, несмотря на 30 лет стажа, надо готовиться. Помню слова М. Горького: "Всем хорошим во мне я обязан книгам". Кроме книг, регулярное чтение основных литературных журналов: общественно-политических ("Коммунист", "Новое время", "Человек и закон"), специальных ("Вопросы истории", "Преподавание истории в школе", "Военно-исторический"), газет  ("Правда", "Литературная", "За рубежом", "Учительская").
• Общественная работа: руководство учительским семинаром, всей системой идейно-политической работы в школе.
• Научная и литературная работа: методические статьи в различных сборниках и журналах, газетах, иногда, и художественная литература.
• По возможности, стараюсь не забывать о существовании театра, кино, телевидения.

Теперь - как успеваю.
• Умение ценить время. Ни минуты впустую. Отдых активный - смена одного занятия другим.
• Четкое планирование на день, неделю, месяц. Утром по дороге в школу еще раз продумываю, что предстоит сделать сегодня.
• В цепи задач стремлюсь определить главное звено, чтобы не размениваться по мелочам, не тонуть в текучке.
• Рациональная организация всех дел:
1) Стараюсь не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.
2) Приступаю к делам по принципу "бутерброда". Это когда тебе дают ломоть хлеба с небольшим кусочком колбасы. Большинство сразу съедают колбасу, а потом давятся пустым хлебом. Я поступаю наоборот: сперва ем хлеб, предвкушая будущий вкус колбасы. Иными словами, начинаю с трудоемкого, а легкое и интересное делаю в конце.
3) Навыки скорочтения. Стремлюсь усвоить главное, а нужное - взять на заметку.
4) Максимальная быстрота во всех делах (прошу не путать быстроту с поспешностью). Некоторые люди считают, что чем дольше человек находится на работе, тем он лучший работник. Считаю это принципиально неверным. Лучший работник тот, кто успевает качественно выполнить свои трудовые обязанности в минимально возможный срок. Маркс говорил: "Богатство общества определяется не рабочим, а свободным временем".
5) Организация своего рабочего места: полный порядок, все под рукой, ничего не искать.
6) Стремлюсь экономно мыслить и говорить: кратко, четко, логично.
Хочется заметить, что незаменимой школой для выработки организованности и порядка явилась для меня служба в армии.

О том, что мешает мне в работе, скажу коротко - неорганизованность других.

В школе время от времени перед выпуском среди выпускников проводили анкетный опрос. Для примера приведу данные 1981 года.
- Какие уроки наиболее способствовали развитию интереса к учебе? Итог: уроки истории и обществоведения назвали 57 учеников, математики - 51, физики - 36, литературы - 16.
- Какие уроки способствовали развитию самостоятельного логического мышления? Итог: математику выделили 67 учеников, историю и обществоведение - 50, физику - 23, литературу - 7.
- Какие уроки были наиболее насыщены информацией? История и обществоведение - 81, физика - 45, математика - 40, литература -11.
Завершая разговор о моей аlma mater, резюмирую: по моему мнению, известная мудрость "корень учения горек, а плод его сладок" устарела. Залог успеха учителя - сделать и корень учения сладким.
И последнее. Я долго думал - надо бы смолчать. Но поскольку это апофеоз моей школьной судьбы, который не забуду по гроб жизни, все-таки скажу.
Есть такое выражение - "как будто господь бог босиком по сердцу прошел". Так вот, для меня таким "богом" явились не частые, но все-таки имевшие место быть факты, когда мои уроки заканчивались аплодисментами всего класса.
Конечно, не только школьная жизнь занимала меня эти годы. В 1960 г. родилась моя дочь Наталия, рождались внуки. У Андрея в 1965 г.- Александр, в 1975 г. - Лев, в 1980 г. - Варвара. У Наташи в 1991 г. - Даниил. Очередь дошла и до правнуков - Ярослава, Максима, Полины.
Не погасли мои литературно-писательские увлечения.
Признаюсь, всегда любил хорошие детективы, кои в 50-е г.г. у нас начисто отсутствовали. Решил попробовать. Не претендуя на особые художественные достоинства, лишь бы было интересно. Написал детективную повесть "Первое серьезное дело". К моему удивлению, сразу приняли и напечатали (1959 г.). Воодушевленный успехом, написал пародию на детектив - "Шифрованная записка". Опять сразу издали (1962 г.), а позднее по этой повести по-моему сценарию поставили телевизионный фильм.
Но еще более поразило, когда эти вещи перевели и издали в Чехословакии (два издания + газетная публикация), Польше, Румынии, Китае.
Затем написал книгу о школьной жизни - "Большая перемена" (1968 г.), исторические публикации: о П. Дыбенко - "Колокол громкого боя" (1985 г.), "Свет и тени "великого десятилетия". Н.С.Хрущев и его время" (1989 г.), "Канун и начало войны" (1991 г.). Но многое из написанного по ряду причин покоится до сих пор в ящике стола.
А ныне мы с Серафимой Григорьевной, отметив "золотую свадьбу", мужественно сражаемся с различными болячками, стараемся доживать свой век в любви и согласии.

Sic transit gloria mundi  ( Так проходит слава людская)



back

.


Rambler's Top100
Рейтинг Эзотерических ресурсов